Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

17.11.2018 2:51 5

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

Заведующая отделением реанимации недоношенных Ольга Бабак почти тридцать лет спасает детей, родившихся раньше срока. Самый маленький малыш, которого она держала в руках, весил 450 грамм, а сейчас девочке уже десять лет. 17 ноября - Международный день недоношенных детей.

Ольга Бабак почти тридцать лет спасает детей, родившихся раньше срока. Семнадцать из них она заведует отделением реанимации недоношенных Перинатального центра при Московской городской больнице №24, ранее – больницы №8, в которой в 1974 году открылось первое в СССР отделение по выхаживанию таких детей.

Еще медсестрой она увидела, как доктор упал около входа в больницу от остановки сердца. Ее предупредили: «Если ты так будешь относиться к своей работе, то закончишь, как Макаров». Тогда Ольга умирала с каждым пациентом. Но спустя годы поняла: «спасение недоношенных» – это сложный процесс с не всегда предсказуемым результатом. Поэтому нужно отдавать работе всего себя, но в некоторых ситуациях врач окажется бессилен.

В кабинете Ольги Бабак – детские игрушки и фотографии бывших пациентов, которые сейчас уже учатся в школе. Ординаторскую врачи тоже украсили своими детскими фотографиями. За пять минут до интервью Ольга Алексеевна с коллегами только закончили обсуждать тактику антибактериальной терапии. Кажется, они живут здесь сутками.

27 недель, три месяца жизни в реанимации – и потеря

– Вы начали работать в этом отделении в середине 90-х. Это правда, что тогда недоношенных называли «плодами» и «выкидышами», а вы их спасали как детей?

– Тогда была ситуация, когда ребенок, родившийся с массой тела до 999 граммов и еще не проживший семь дней, не подлежал официальной регистрации, только спустя неделю его считали рожденным. Было принято называть их «плоды», сейчас есть другой термин – «экстремалы». Но и тогда, и сейчас мы относимся к ним как к детям.

Еще во время учебы в ординатуре я начала работать в отделении реанимации роддома ГБ № 8, все дети с экстремально низкой массой тела рождались на третьем этаже. Нам сказали: «Хотите – занимайтесь. Этаж ваш, кафедра с вами». И наша заведующая – низкий ей поклон – не боялась доверять молодым коллегам и говорила: «А давайте попробуем». И мы пытались делать, что могли.

Были малыши, которые рождались до 28-й недели беременности, с единичным сердцебиением – как тогда говорили, «поздний выкидыш». Помню, стою возле кювеза и плачу над ним. Сатурация падает – ребенок не насыщается кислородом. Говорю заведующей: «Галина Юрьевна, ну что я еще могу сделать?» А она в ответ: «Ничего. Отпусти его».

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

– И вы отпустили?

– Нет, конечно. До этого надо еще дойти. Но тогда у меня были детские представления о профессии, максималистские – «он должен жить». Но мы не все можем в нашей жизни. Мне вообще кажется, что с ощущением того, что ты все можешь, нельзя жить в медицине, особенно в экстремальной.

Про одного ребенка ты думаешь, что он должен жить и радовать своих родителей, а он просто уходит в одночасье, а потом ты получаешь гистологическое исследование и не понимаешь, как он вообще жил. Это не единичные ситуации, но, слава Богу, все же редкие.

Вот одна такая история: недоношенная девочка после операции по перевязке артериального протока поступила к нам в отделение. Долго и сложно проходило лечение в стенах реанимации, и вот наконец-то долгожданный перевод в отделение дальнейшего выхаживания! Все было благополучно, и вдруг – резкое ухудшение, перевод в реанимацию, в течение двух часов лучшие врачи отделения борются за жизнь, и… смерть.

Потом оказалось, что у ребенка аномалия коронарных сосудов и кардиосклероз, как у стариков. Это редчайшая патология. Про другого думаешь, что вообще нет шансов, и несмотря на это мы будем делать все возможное, как обычно, а этот ребенок потом к тебе в гости приходит.

Понимаете, для меня моя работа – это сложный процесс, с не всегда предсказуемым концом. И в ней – отдай все, что можешь, делай все честно, качественно, на высоком профессиональном уровне, вложи свои знания, душу, эмоции, а результат прими как есть. И врач в некоторых ситуациях окажется бессилен. Ты не знаешь, когда это наступит, в какой ситуации будет стена, которую тебе не преодолеть.

– Говорят, что современные технологии позволяют выхаживать тех, кого раньше не могли.

– По статистике нашего отделения, в прошлом году из 376 детей 91 родился с экстремально низкой массой тела, 126 ребят – менее 1,5 кг, то есть почти 50%. И так из года в год. Количество наших пациентов не уменьшается, хотя, казалось бы, демографический спад.

Но, с точки зрения технологий, выхаживание недоношенных – это, безусловно, активно развивающееся направление, акушерские технологии шагнули вперед. Да, изменились аппараты ИВЛ, появилась неинвазивная респираторная терапия, но главные реанимационные задачи остаются – сердце должно биться, легкие должны дышать. Вопрос в том, чем это закончится, когда ты сделал все возможное, будет ли жив пациент и с какими последствиями из этого выйдет.

Наши дети – это выстраданные и долгожданные дети. Бесплодие, невынашиваемость. Есть, конечно, ситуации, когда молодые родители, первая беременность, но и у них преждевременные роды и… потеря. Обидно, жалко, но почему так? Почему один ребенок на 26-й неделе выжил, а другой нет? У меня нет ответа на эти вопросы.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

– Но все-таки – в чем медицинские причины преждевременных родов?

– О причинах говорить очень сложно, это все-таки в большей степени вопрос к акушерам. В целом их можно разделить на два блока – состояние здоровья женщины и состояние здоровья плода, и на стыке этих проблем могут происходить преждевременные роды.

Есть данные по степени значимости проблем, приводящих к преждевременным родам. На первом месте – заболевания матери: ее гинекологической сферы, гормональной, генетической. На втором – осложнения данной беременности. И, как ни печально, на третьем – аборты, они могут приводить к осложнениям при последующих беременностях.

Но есть женщины, которые, несмотря ни на что, хотят стать матерью и идут по этому тяжелому пути через потери и страдания до конца. Рождение первенца в 27 недель, три месяца жизни в реанимации – потеря, следующая попытка, те же 27 недель – 8 дней жизни, и все кончилось. Наконец, удалось преодолеть эту злополучную цифру, доносить до 37 недель, женщина снова в нашем родильном доме, ей предлагают вскрыть околоплодный пузырь, роды затягиваются, она в слезах звонит мне, не зная, что делать.

Когда я вошла в предродовую, она бросилась мне на шею, к удивлению моих коллег акушеров, ведь мы не спасли ее детей. На этот раз все закончилось благополучно, и реаниматологи не потребовались.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

Мы должны спасать и лечить, а не думать, будет ли ребенок инвалидом

– А вы задумываетесь над тем, что эти дети, которых вы выхаживаете, могут остаться с инвалидностью? Болезни глаз, ДЦП, заболевания легких, проблемы с дыханием…

– Если думать об этом, то можно ничего не делать вообще, потому что вероятность того, что будут проблемы, очень высока – у детей с экстремально низкой массой тела самый высокий процент летальности и инвалидности. Да, люди часто не понимают, зачем спасать таких детей. Но если я работаю в реанимации недоношенных, то я должна спасать и лечить, а рассуждать на тему, будет ли ребенок инвалидом, я не могу. Моя задача – сделать все с минимальными потерями.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

И каждый раз, начиная лечить ребенка с экстремально низкой и очень низкой массой тела, мы проживаем определенные этапы: первую неделю остался жив – здорово, респираторный дистресс-синдром позади, еще неделю пережил – вроде ничего.

Доживает до 3-4-й недели – бронхолегочная дисплазия; через месяц – проблемы с глазами, есть риск остеопении, когда у ребенка происходят спонтанные переломы костей, нужно сказать, что они хорошо срастаются и без последствий. Это все будет.

Правда, бывает и по-другому – сейчас у нас в первом боксе такой малыш лежит на вытяжении, костные мозоли никак не образуются, и мы с генетиками разбираемся, что это – генетическая болезнь или временные метаболические нарушения, которые мы перерастем.

Несмотря на все эти трудности на пути к дому, у этих торопыг есть будущее. По статистике нашего учреждения, из года в год выживаемость растет, и в этом году она составила 83,5% среди детей, родившихся с весом до 1000 грамм, а среди других недоношенных – 98,3%.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

– Но ведь последствия – это, наверное, первое, о чем думают родители?

– Я бы так не сказала. Конечно, с родителями надо обо всем разговаривать, но когда они стоят около своего ребенка и видят его, они не всегда понимают, чем это закончится в перспективе. Главное, чего они хотят – чтобы он жил! Да, родителям страшно, они плачут, им жалко ребенка, себя, свою жизнь, которая пошла не так, как они представляли.

С каждой конкретной семьей мы проживаем какой-то период, зачастую очень болезненный и драматичный, где каждый день – это событие, и, если ребенок уходит, плачут все – и родители, и врачи. И часто родители говорят: «Спасибо, что у нас было время быть родителями».

Меня многие коллеги не поймут, но я считаю, что если женщина с плодом, заведомо неперспективным, решает рожать, потому что она не может делать аборт – это ее право, а наша обязанность – помочь ей не только родить, но и прожить со своим ребенком столько, сколько отпущено Богом.

Но часто такие женщины испытывают прессинг и осуждение со стороны родственников, врачей, остаются непонятыми. Безусловно, здесь важна работа психолога, но, к сожалению, в нашем медицинском сообществе на вопрос о «неперспективной» беременности ответ практически всегда однозначен – прервать по медицинским показаниям.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

– А как долго вы выхаживаете этих детей?

– Есть дети, не пролежавшие и недели, а есть и отметившие 3-4 месяца жизни. Длительность пребывания в отделении определяется тяжестью основного и сопутствующих заболеваний. Средний показатель за год – в пределах 17-21 дня. Совсем недавно в детское отделение перевели семимесячного ребенка, у которого тяжелое сочетание проблем из-за глубокой недоношенности. Семь месяцев он был у нас!

После того, как налажены все витальные функции, мы переводим ребенка на дальнейшее выхаживание и лечение в неонатальное отделение. Хотя зачастую наши пациенты из маловесных перешагивают неонатальный период (28 дней после рождения) в стенах реанимации. Для выписки такого младенца домой должно быть соблюдено очень много условий, необходима дальнейшая реабилитация, у нас в больнице есть консультационный центр, но об этом лучше говорить с неонатологами детских отделений.

– Слышала, что доступ родителей в реанимацию к ребенку в вашем отделении поощряется. Это так?

– Да, каждый день в течение двух часов родители могут находиться с ребенком в боксе. Это их время, они могут их трогать, держать за ручки и ножки, если состояние позволяет, мы даем их на руки маме или папе, они меняют памперсы и кормят по желанию. Кто-то читает сказки, кто-то акафисты и молитвы, а кто-то тихонько поет. Там же, у постели ребенка, мы рассказываем родителям малыша о состоянии здоровья и изменениях, произошедших за сутки.

Сейчас очень много говорят об открытой реанимации – я за! Но для начала давайте создадим условия как для родителей, так и для персонала. Кстати сказать, не все родители готовы быть около ребенка два часа, кто-то, получив сведения, вслед за доктором выходит из бокса, а кого-то не выгонишь и через 3 часа.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

Для родителей, чьи дети лежат в отделении долго, для очень тяжелых пациентов мы делаем исключение, по желанию, они приходят к своим детям раньше на два часа и уходят позже на два, чем прописано, в итоге 6 часов. Но не все готовы к этому, и это не упрек, это факт. Ведь мы тоже не готовы открыть двери на 24 часа.

– Но ведь в ваш перинатальный центр не могут попасть все. А что делать родителям, которых не пускают в реанимацию, не объясняют, что происходит с ребенком, чего ждать?

– Вопрос общения с родственниками очень сложен и неоднозначен, для меня это вопрос любви и сострадания к пациентам и их родителям, а в конечном итоге и к профессии. Те, кто не делает родителей своими соратниками, не только допуская их в отделение, но и показывая и объясняя все проблемы, встречающиеся на пути их ребенка, очень многое теряют, сила родительской любви зачастую творит чудеса.

Западные коллеги по-другому выходят из ситуации: врач должен лечить, а общение – это задача целого штата психологов. У нас же получается все на одни плечи – и спаси, и объясни, и поддержи-утешь, а где взять на это силы и время. Тем не менее, родители должны знать, что письмо Минздрава России от 15 марта 2016 года четко регламентирует права родственников, и не только в неонатологии, на посещение пациентов в отделениях реанимации.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

Раньше я умирала с каждым пациентом

– Родители когда-нибудь обвиняли вас в том, что не смогли выходить ребенка?

– Да, конечно. Одна мама кричала, что я ничего не хотела делать для ее ребенка. Но это же люди.

Понимаете, я уже не могу смотреть на все глазами только дипломированного врача, иначе можно сойти с ума. У меня за четыре месяца этого года умерло 20 детей. Можно с этим жить, улыбаться, есть, пить, радоваться зелени? Если у тебя, под твоим начальством, погибли дети. Нет, если ты относишься к своей работе с уверенностью «я все могу, все в моих руках»: это или «здравствуй, психушка», или надо уходить, потому что ты не смог.

Поэтому мне очень нравится фраза: если можешь изменить ситуацию – измени, не можешь – прими, и главное – отличи одно от другого. Качество оборудования и препаратов очень важно, но говорить, что у меня на сегодняшний день нет такого препарата, поэтому ребенок умер – неправильно. Не надо бездействовать там, где нужно действовать, и не надо упорствовать там, где ты не можешь ничего изменить. И нельзя остановиться раньше, чем должно.

– Вы к этому пониманию пришли благодаря вере?

– Конечно. У меня всегда был какой-то зов в душе, я любила ходить в храмы. Когда мы в институте стройотрядом поехали в Чехию, надо мной все смеялись. Я обошла там все храмы, какие только были, а ребята мне говорили: «Оль, посмотри, еще куполок!»

А потом, когда ты сталкиваешься с этими проблемами… На мой взгляд, люди, которые все время идут на грани жизни и смерти, или приходят к Богу, или становятся циниками, или уходят из профессии.

В церковь мы не идем в радости, мы идем туда только в состоянии отчаяния, беды, бежим туда сломя голову свечку поставить.

В жизни я не переживала какие-то серьезные драмы, и если Господь через путь страдания ведет нас к Себе, то мое горе, посланное Богом – это моя работа. Он привел меня к Себе через эту боль, когда ты понимаешь, что ничего сделать не можешь.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

– Многие врачи говорят, что в молодости «сгорали» на работе именно из-за этого ощущения…

– Помню, когда еще в ординатуре была в неонатальном центре Филатовской больницы, по дороге на работу заведующий операционным блоком доктор Макаров упал на Садовой от остановки сердца. Газон между корпусами был белым: вся больница вышла на улицу. На пандусе приемного отделения стоял реанимобиль, и друг доктора, торакальный хирург, пытался прямо там завести его сердце руками. И заведующая реанимацией Татьяна Николаевна Эверстова сказала мне: «Если ты так будешь относиться к своей работе, то закончишь, как Макаров».

Я и правда умирала с каждым пациентом. Но пришло понимание своего места в этой борьбе за жизнь, оно не первое, но очень важное. Просто всегда говорю и себе, и своим врачам: мы – не Господь Бог, но наша задача – сделать честно свою работу и по максимуму.

У нас в отделении висит такое изречение: «У Бога нет других рук, кроме наших». И, может, это канонически неверно, но это заставляет помнить, что мы держим в руках и перед Кем отвечаем.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

– А почему вы вообще стали врачом?

– Вообще я собиралась на физмат, а в 9-м классе заболела желтухой и попала в больницу, и со мной в палате лежала женщина 25 лет, она не могла родить, а ее муж очень хотел детей, и она боялась, что он может уйти, очень страдала из-за этого. А я ее утешала, и тогда она мне сказала, что из меня получится хороший врач. И тут меня переклинило, и я решила, что буду поступать в медицинский.

А летом мы с подругой собирались подрабатывать курьерами, и мама мне говорит: «Раз ты уперлась, что хочешь быть врачом, то иди тогда санитаркой поработай», на что я ответила, что если пойду, то только в операционный блок, потому что мыть полы я и без этого умею. И мой папа – главный энергетик завода – уговорил главврача взять меня на месяц в заводскую медсанчасть. Моя первая операция – черепно-мозговая травма с гематомой и трепанацией.

– Ничего себе, и как все прошло?

– Помню, после операции убирала сгустки крови, смотрю, один врач зашел, через какое-то время еще один. Только потом поняла, что они проверяли, не упала ли в обморок.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

Потом я решила, что хорошим врачом не буду, потому что врач должен отдать себя с головы до ног своей профессии, а у меня столько интересов, и определила, что буду поступать на медико-биологический факультет, один был в Москве, а другой в Томске, и я даже узнала, какие там климатические условия, потому что думала, что не поступлю в Москву. И в последний момент пришла за направлением в Липецкий горздрав: «Деточка, а вы что пришли-то? Все направления уже отданы». А потом переглянулись: «А помнишь, он так и не пришел? Давай отдадим!» – «Давай. В Москву поедешь?» – «Поеду». Выхожу совершенно обалдевшая к папе, который ждал внизу, и говорю: «Пап, я в Москву еду».

Потом оказалась на педиатрическом. Но вообще я не собиралась заниматься неонатологией, хотя в 90-е это было очень модное направление. Неонатологию выбрала, можно сказать, от безысходности, потому что альтернативой была участковая педиатрия.

Но Господь все устраивает в этой жизни так, что у тебя не остается вариантов не стать тем, кем должен стать. И вот так как-то сложилось, что я все-таки стала доктором. Хотя, конечно, где-то приходится быть и функционером, так как я же заведующая отделением. Теперь приходится думать не только о пациентах – оборот коек тоже должен быть хорошим.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

Приходят дети, а я вспоминаю их много лет назад в кювезе

– Вот вы сказали про койки… К концу 2018 года в России обещают построить более 90 перинатальных центров. При этом есть мнение, что нет нужного количества квалифицированных специалистов, которые будут там работать. На ваш взгляд, каким должен быть идеальный и хорошо работающий перинатальный центр?

– Это сложный вопрос, так как Москва – это одна история, центров много, но условия в них разные, регионы – другая история. В Калуге, например, такой центр один, но мощный. А в Питере как такового перинатального центра вообще нет, зато в детской многопрофильной больнице детям оказывается помощь любого уровня.

На самом деле в Подмосковье и в других регионах на сегодняшний день неонатальная служба находится на очень приличном уровне, и, честно говоря, при наличии энтузиастов, в областном центре, на базе детской областной клинической больницы, где есть специалисты всех ургентных направлений, создать перинатальный центр, в полной мере соответствующий потребностям современной «экстремальной» неонатологии, зачастую легче, чем в таком городе, как Москва.

На мой взгляд, перинатальный центр – это центр, где помощь осуществляется с головы до ног. Если, например, ребенку нужно провести сложную нейрохирургическую операцию, то рядом должен быть хирург, который это сделает. А у нас зачастую пациент перемещается к специалисту, а не специалист к нему, и это, заметьте, не в пределах больницы, а в пределах мегаполиса, а потом путешествие обратно, потому что там руки есть, а реанимации, где готовы выхаживать, нет. И дети ездят между учреждениями, как такие «челночки».

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

И, безусловно, проблемы кадров остаются. Неонатальная реанимация, на мой взгляд, это отдельная специальность, а у нас готовят или анестезиологов-реаниматологов, или неонатологов. Кстати, из неонатолога легче сделать «неонатального» реаниматолога, чем наоборот. Я не могу пожаловаться, но есть отделения, в которых действительно некому работать – четыре врача на 18 детей – это просто нереально! Поэтому в отношении перинатальных центров надо думать, как лучше делать в каждом конкретном случае субъекта Федерации.

– Когда ходишь по вашему отделению, возникает ощущение, что у вас очень дружная команда…

– Да, у нас дружный и теплый коллектив, такой семейный, хотя, конечно, как и в любой семье, есть и неприятные моменты. Но как в любой семье, которая хочет существовать как семья, они перетираются, потому что есть основное – любовь. А у нас – любовь к своей профессии, к отделению в частности.

Коллеги шутят, что в нашем отделении – «эпидемия» рождаемости. Второй врач пошла за четвертым ребенком. Некоторые думают, что врачи ходят в декрет, чтобы отдохнуть, потому что работают на износ. Конечно, с этим не связано. И главное – после декрета врачи возвращаются в родной коллектив.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

– А как врачи-неонатологи в вашем центре решили проводить праздник – ежегодную встречу своих пациентов? Это такая терапия для вас, чтобы видеть результат работы?

– Существует день недоношенного ребенка, и раз в год во многих больницах такие дети собираются, общаются, врачи видят, кто как вырос. Мы об этом не задумывались, да и технически такого помещения, куда могло бы прийти такое количество людей, у нас нет. И вот в 2014 году наш роддом объединили с городской больницей № 24. Это был довольно болезненный период, чтобы люди поняли, кто мы и что делаем. Просто сложно с большой горы видеть какое-то родовспоможение. И, слава Богу, нас приняли. Теперь у акушеров под боком есть хирурги.

И каждую пятницу заведующие из всех отделений собираются на конференцию. Увидев этот огромный зал с винтовой лестницей, я сказала заведующей отделением реанимации № 1: «Оля, мне кажется, нам надо провести праздник на этой территории».

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

Так родилась идея. Приходят дети, общаемся, кого-то узнаю сразу, кого-то только благодаря маме, а кого-то спрашиваю и только тогда вспоминаю, как много лет назад стояли возле кювеза. Если в год мы выхаживаем 300-400 человек, то невозможно всех запомнить (улыбается).

– Вы чувствуете, что на своем месте?

– Знаете, мне кажется, что все-таки в профессии я состоялась, в том смысле, что я люблю это дело. Когда-то Рихтер сказал Ростроповичу: «Слава, мы с тобой счастливые люди: занимаемся любимым делом, и за это нам еще деньги платят».

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

Кстати, к вопросу, а зачем нам это надо – выхаживать таких детей. Сегодня позвонила мама ребенка, который когда-то лежал у нас, потом его оперировали в кардиоцентре имени Бакулева. После первой операции мама очень беспокоилась. И поскольку наш мир тесен, то я позвонила приятельнице в центр и спросила, как дела у ребенка, и услышала: хирурги таких легких не видели, он не снимется с ИВЛ. Малыш был очень проблемным – легкие, сердце, он пережил три операции. Но родители счастливы, что у них есть Сенька. А его мама позвонила мне, чтобы уточнить размеры мини-пледов для наших пациентов, бабушка взялась вязать (улыбается).

– А какой вес был у самого маленького ребенка, которого вы держали?

– Это была двойня, Арсений 930 г и Анна 450 г, а поступила она в отделение с весом 350 г. Им уже по 10 лет, встречаемся редко, на празднике они были однажды, но ежегодный календарь с фотосессией Анны и Арсения висит в ординаторской каждый год новый.

Реаниматолог Ольга Бабак: Люди часто не понимают, зачем спасать таких детей

Беседовала Надежда Прохорова

Фото: Ефим Эрихман

Источник

Следующая новость
Предыдущая новость

Православный епископ осудил эксперимент вице-премьера Рогозина с таксой: "Каменный век" Как люди утилизировали отходы раньше В Дагестане сотрудники министерства решили пожаловаться главе республики на новую начальницу за запрет молиться на работе Краснодарского студента, загасившего сигарету об икону, оштрафовали на 30 тысяч рублей ЕСПЧ разрешил носить религиозные головные уборы в суде

Православная лента