Все твои уже на костре, тебя одного дожидаются!

07.06.2018 8:40 5

Все твои уже на костре, тебя одного дожидаются!

В «Редакции Елены Шубиной» вышла новая книга Гузели Яхиной, автора знаменитого бестселлера «Зулейха открывает глаза». В романе «Дети мои» она рассказывает о трагической судьбе поволжских немцев, сосланных в Сибирь. Тексты книги легли в основу «Тотального диктанта» в 2018 году. «Правмир» печатает отрывок из романа.

Дым над Гнаденталем поднимался высоко, упирался в облака.

Все твои уже на костре, тебя одного дожидаются!

Гузель Яхина. Фото: yakhina.info

Бах увидел тот дым, как только вышел на обрыв — прочесть утреннюю сказку. Уже год он не брал в руки карандаша, а сочинял в уме. На рассвете, стоя на берегу и глядя через Волгу на далекую россыпь домов, мысленно проговаривал свои творения — твердил упорно и многократно те несколько предложений, что пришли на ум за прошлую ночь: о хлебородных землях и долгожданных свадьбах, о многодетных семьях и пышных праздниках…

Так читала когда-то Клара утренние молитвы над их огородом и садом, а теперь читал он — над колхозными полями родной колонии. Вряд ли эти страстные и бессвязные заклинания сбудутся, но Бах продолжал их сочинять — иного способа помочь Гнаденталю не знал.

Дым был густой и черный, будто свисающая с неба каракулевая шкура. Бах прыгнул в лодку и захлопал веслами по волнам: туда! Осенняя Волга — серая, лохматая — качала ялик небрежно и равнодушно. Таким же — лохматым и серым — был небосвод. Кричали чайки, то зависая над водой, то окунаясь и выныривая обратно с трепещущей в клюве добычей. Кажется, кричали и люди — не один человек и не два, а целая толпа: разноголосье доносилось с берега вместе с едким запахом гари.

Бах шуровал веслами по зыбкому телу реки, то и дело оборачиваясь на приближавшуюся деревню. Подлая память уже подсказала все написанные когда-то сюжеты о пожарах, поджогах и огневых дождях. Увидит ли он сегодня выгоревшие дома и обожженных людей? Овец с опаленными шкурами и задохнувшихся в дыму птиц? Скорбящих погорельцев, в одночасье лишившихся крова и имущества? Сожмется ли усталое сердце его, уже в тысячный раз, чувством вины за случившееся?

Не ездить бы ему в колонию, отрешиться от ее жизни, отгородиться Волгой; и сказок больше не сочинять, и на обрыв не ходить, и даже не смотреть на левый берег, а сидеть на хуторе безвылазно и растить пятилетнюю Анче. Но преодолеть себя Бах не мог: нет-нет да и срывался в Гнаденталь, проходил торопливо по улицам, заглядывал в «Wolga Kurier», бежал по окрестностям. Все надеялся: а не повернулось ли вспять? Не вернулось ли то самое — богатое, плодородное? Нет, не возвращалось.

Все твои уже на костре, тебя одного дожидаются!

Немецкая колония на Волге. Фото: Bundesarchiv, Bild 137-000471 / неизвестен / CC-BY-SA 3.0

Он примотал чалку к подгнившим основательно причальным бревнам и вскарабкался на пирс (с недавних пор стал оставлять ялик тут: берег был усыпан ребристыми скелетами брошенных лодок, и оставлять среди них свою, целую, не хотелось). Протопал по щербатым доскам настила, спрыгнул на песок и побежал — на дым и крики.

Главная улица хлопала дверьми и окнами, звенела замками и засовами, визжала бабьими голосами. Метались меж ног бестолково куры, лаяли растревоженные псы. Так же бестолково метались из дома в дом и люди — ошалелые, с бледными чужими лицами. Бесхозное жестяное ведро быстро катилось по улице, громыхая и подпрыгивая на ухабах, — едва не сбило Баха с ног и укатилось дальше, к Волге, словно было живое и убегало от чего-то страшного. Дохнуло жженой резиной и раскаленным железом, по лицу мазнуло горячим пеплом. Бах выскочил на рыночную площадь и остановился, уткнувшись лицом в жаркую, плотную стену дымного марева.

Посреди площади красным тюльпаном полыхал костер — горели три карагача. Горели не каждый в отдельности, а единым пламенем: наваленная меж деревьев куча хлама походила на цветоложе, а каждый ствол — на лепесток. Могучий трилистник едва колебался в неподвижном воздухе, выбрасывая вверх черные клубы дыма и ворохи искр. К костру то и дело подбегали чумазые от копоти люди и швыряли в огонь всё новые и новые доски, мебель, связки бумаг, одежду… Треск стоял такой, что людские голоса почти тонули в нем.

— …Вывески все и доски почета! — кричал кузнец Бенц, стоя на крыльце кирхи: кричал почему-то не собравшейся вокруг него толпе, а закрытым церковным дверям. — Доски учета урожая! Красные доски и черные! Агитационные доски! Весь новый хлам — в огонь! Чтобы коммунистам гореть, как этим доскам, — в аду!

— В аду-у! — тотчас отозвалась толпа, замахала поднятыми в воздух вилами и серпами.

— Книги из избы-читальни! Плакаты из школы и агитуголка! Журналы и газеты! — продолжал орать Бенц. — Портреты всех этих собачьих сынов и дочерей, которых Бог отчего-то наградил немецкими именами!

В костер полетели бумажные рулоны, стопки книг, затем — одна за другой — массивные расписные рамы с фотографиями: от Карла Маркса до Карла Либкнехта.

— Ты слышишь? Все твои уже на костре, тебя одного дожидаются! — Бенц ударил со всей мочи тяжелой кузнецкой рукой по дверям кирхи, но обитые железом створки даже не дрогнули.

Кто-то заперся в церкви — спрятался от разъяренной толпы, понял Бах.

Все твои уже на костре, тебя одного дожидаются!

Магазин в немецком Поволжье. Фото: rusdeutsch.ru

— Одежда твоя, иуда! — Полетели в огонь чьи-то мятые штаны, фуфайка, портянки, кальсоны. — Вещи твои! — Полетел фанерный чемодан, раскрывая нутро и разбрасывая по земле тряпье, ложки, посуду. — Бумаги! — Мелькнули в воздухе тетради, груды исписанных листков, связки карандашей, бухгалтерские счеты и — пухлый гроссбух, куда несколько лет подряд вклеивались Баховы сказки. — Открывай, не гневи людей! Чем дольше сидишь, тем дольше на костре жариться будешь!

— Не сжигать его надобно, а утопить, как больную суку! — кричали из толпы. — А перед тем камнями брюхо набить, чтобы легче плавалось! На огне мученики святые жизнь кончают, а не коммунисты!

— Свиньям скормить! — возражали другие. — Колхозное стадо большое — с костями сожрет! Пусть-ка послужит родному колхозу, собачий выродок!

— По-киргизски надо — к кобыльему хвосту привязать и пустить в степь!

— Больно много чести! Сундуком голову откусить — и вся недолга!

Бах шел меж односельчан, вглядываясь в обезображенные гневом лица. В зареве пожара лица эти были почти неотличимы друг от друга: сдвинутые брови, немигающие глаза, раскрытые рты… Мужчины, женщины, старики, молодые — одно лицо на всех. Так же одинаковы сделались и голоса — низкие и хриплые, как воронье карканье.

— Керосину под дверь плеснуть да поджечь — вмиг выскочит!

— Бревном двери вышибить!

Откуда-то возникла худая фигура пастора Генделя — бросилась к церковным дверям с раскинутыми руками, защищая от насилия:

— Богохульствовать не позволю! Оберегайте храм веры, но не разрушайте при этом дом Божий!

В стороне от толпы, прислонясь к колодезному срубу, сидел на земле председатель сельсовета Дитрих. Одежда его была в грязи, подбитый ватой пиджак надорван на плечах. Он беспрестанно вытирал тыльной стороной ладони перепачканные щеки, но чернота не уходила, а только еще больше размазывалась по лицу.

Бах подошел, вытянул из колодца полное ведро и поставил рядом с Дитрихом — умыться. Но тот, вместо того чтобы плеснуть на лицо, схватил ведро и опрокинул на себя — словно стоял на дворе не серый ноябрьский день, а знойный июльский. Посидел пару секунд, прикрыв глаза, с выражением облегчения на лице, затем, обильно обтекая водой, кое-как поднялся на ноги и побрел прочь.

Все твои уже на костре, тебя одного дожидаются!

Развалины немецкой кирхи в Поволжье, 2009 год. Фото: awry, wikimedia.org / CC-BY-SA 3.0

Бах догнал его, засеменил рядом, вопросительно мыча, — Дитрих лишь качал головой, повторяя: «Дурень, вот дурень-то…» Бах ухватил его за сочившийся влагой рукав, затеребил нетерпеливо — тот вырвал руку и указал ею куда-то вверх. Бах поднял голову — и от удивления тотчас позабыл о Дитрихе и о его странном поведении: на гнадентальской кирхе не было креста. Островерхая крыша еще стремилась в небо, но шпиль был обломан — глядел неопрятно и сиротливо. Вокруг шпиля обвилась веревка (по ней-то и забрался вандал), конец ее нырял в одно из окон кирхи. Поискав глазами, Бах обнаружил и сбитый крест — поднятый заботливыми руками прихожан и аккуратно прислоненный к церковной ограде.

— Да! — радостно загудела толпа, приветствуя двух парней, волочивших деревянную лестницу. — Наконец-то! Давно пора!

Лестницу приставили к стене, и один из парней тотчас полез вверх — к стрельчатому окну, разбитый витраж которого последние лет десять прикрывала перетяжка с выцветшей надписью «Вперед, заре навстречу!». Сорванная тряпка упала вниз, парень сунул лохматую голову в оконный проем — в то же мгновение раздался резкий хлопок, парень, странно взмахнув руками, полетел на землю спиной вперед.

— Оружием обзавелся, сволочь! — взвыли голоса. — Этим же оружием и пристрелить его, собаку! А лучше — вилы в живот, чтобы дольше мучился! Или — подвесить за ноги, пусть вороны глаза и печень выклюют!

Стонущего парня понесли прочь, а толпа, оттерев от входа пастора Генделя, забарабанила в церковные двери.

— Открой! Отвечать пришла пора! За хлебозаготовки! За семенные фонды! За налоги! За колхозы! За безбожников и кулаков! Откро-о-ой!

— О-о!.. — гудели горящие карагачи, тянули к небу огненные сучья.

Зажимая уши, но не умея отвести взгляда от освещенного сполохами людского месива, Бах попятился прочь.

— Поймали! — раздалось откуда-то с боковой улицы. — Остальные в степь ушмыгнули, а этот — попался, голубчик! — Несколько мужиков тащили по земле человека, ухватив за волосы; тот вяло дергался, пытаясь освободиться. — Попался, активист!

— Сюда-а! — заныла в нетерпении толпа. — Дава-а-ай!

Человека швырнули к подножию церковной лестницы. Тело перекатилось пару раз и остановилось, ударившись о нижние ступени.

Источник

Следующая новость
Предыдущая новость

В Брянской области подвели итоги конкурса православной иконописи среди заключенных «Канон» Папа Римский раскаялся в словах о жертвах чилийских священников-педофилов и готов извиниться перед ними лично Евреев в ФРГ предупредили об опасности ношения кипы из-за участившихся нападений. Но канцлер Меркель обещает безопасность евреям Широкий ассортимент гранитных изделий Лидер движения за передачу Исаакиевского собора РПЦ, ставший фигурантом уголовного дела об угрозе убийством, отлучен от епархии

Православная лента