«Говорю гаишникам про кровотечение у пациента, а они мне: «Чем докажете?»

26.11.2018 8:10 1

«Говорю гаишникам про кровотечение у пациента, а они мне: «Чем докажете?»

«И вот когда мы удаляли уже 40-й метастаз, ассистирующий мне заведующий детским отделением говорит: “Что мы делаем, от легкого практически ничего не остается, что мы творим?” Для понимания могу сказать – в Европе пациент, у которого более 10 метастазов, считается неоперабельным» – о спасении обреченных, любви к хирургии и чудесах, которых не бывает, рассказывает онколог Евгений Левченко, заведующий хирургическим торакальным отделением НМИЦ онкологии им. Н.Н. Петрова.

В поисках метастазов каждый миллиметр легкого – пальцами

– Широкую известность получила ваша операция, когда вы удалили девушке около 70 метастазов в легких. Сложность была именно в их количестве?

– Эксклюзивность этого случая заключается не в количестве удаленных метастазов, я знаю, что в других клиниках удалялось и большее их число. Уникальность в том, что эта пациентка живет девять с половиной лет без рецидива заболевания. В марте мы готовы вместе отпраздновать 10-летний юбилей оперативного вмешательства. И сразу хочу сказать, что это не только наш – хирургов – успех. Это успех всего нашего института! В лечении этой пациентки принимало участие огромное число докторов различных специальностей, прежде всего – детских онкологов.

Возвращаясь к нашему этапу, этапу хирургического вмешательства: вообще такие операции ни у нас в стране, ни в Европе, ни в Америке широко не выполняются. К настоящему времени мы сделали около 180 таких операций. Что такое метастазы в легких? Это IV стадия, когда опухолевые клетки с током крови разносятся по организму.

«Говорю гаишникам про кровотечение у пациента, а они мне: «Чем докажете?»

Евгений Левченко с наградой «За проведение уникальной операции». Фото: perelmansfund.ru

И есть узкая категория больных, у которых эти клетки выросли, реализовались только в легких. Эти пациенты нуждаются в системном, то есть химиотерапевтическом, лечении. Но иногда химиотерапия оказывается не эффективной, и на определенном этапе химиотерапевты говорят – мы уже ничего не можем. И вот этой категории больных мы можем помочь при помощи нашей методики.

В 2007 году у нас была первая пациентка с двухсторонним метастатическим поражением легких, причем у нее произошло увеличение очагов в легких на фоне проведенной химиотерапии. А я читал, что есть определенная методика, ей владеет единственный в Европе кардиохирург Paul Van Shil, я с ним списался, он «благословил» нас на такую операцию.

Методика заключается в следующем – легкое выключается из кровообращения, затем в нем налаживается собственное кровообращение с высокими дозами цитостатиков – препаратов, которые должны преодолеть резистентность к химиотерапии, и их высочайшая доза способна повлиять на микрометастазы, чтобы исключить повторное метастазирование. Той первой пациентке мы выполнили операцию с одной стороны, но у нее были еще два очага в другом легком.

Тогда мы не были уверены в методике – она экспериментальная, поэтому спустя два месяца просто удалили ей метастазы во втором легком, без химиоперфузии. И через 11 месяцев во втором легком возник рецидив метастатического процесса. Мы пошли на повторную операцию – удалили рецидивные очаги с перфузией. И эта пациентка с 2007 года живет без прогрессирования и без необходимости в химиотерапии.

После этого случая мы усовершенствовали методику, добавив дополнительный противоопухолевый агент, и начали более широкое использование этой технологии.

Через два года после внедрения методики у взрослых в детское отделение нашего центра госпитализировали девочку 16 лет с остеосаркомой IV стадии. Сначала ей сделали протезирование – чтобы сохранить ногу, но потом вынуждены были ее полностью удалить.

Несмотря на множество курсов химиотерапии, в легких оставались метастазы. Причем их оказалось больше, чем мы предполагали до начала операции. А удалить нужно все, и это же не просто ножницами взял – и вырезал.

Метастазы удаляются при помощи электроножа прецизионно – в пределах здоровой легочной ткани, и потом каждое отверстие в легком нужно ушить. И вот когда мы удаляли уже 40-й метастаз, ассистирующий мне заведующий детским отделением говорит: «Что мы делаем, от легкого практически ничего не остается, что мы творим?» Для понимания могу сказать – в Европе пациент, у которого более 10 метастазов, считается неоперабельным, проведение вмешательства – нецелесообразным.

– Вам в тот момент не было страшно, не хотелось остановиться?

– Ну вот мой коллега пытался меня остановить. Проблема в чем: метастаз метастазу рознь, иногда он один занимает всю долю легкого, а это были мелкие метастазы, но если их все не удалить, смысл операции теряется. Мы удалили 42 метастаза с одной стороны, но с другой стороны они оставались – через два цикла химиотерапии мы удалили еще 28 метастазов из второго легкого. Потом у нее случился рецидив, в легочной связке справа – это не ткань легкого, а лимфоузел, мы снова прооперировали девочку. И сейчас эта девочка живет без прогрессирования больше девяти с половиной лет. Мне самому хочется повторять эту цифру.

– Насколько кропотлива такая операция?

– Весьма, она может занять от трех до пяти-шести часов в зависимости от количества и локализации метастазов. Иногда метастазы прорастают в крупные бронхи, и тогда возникает необходимость использовать бронхопластику – это резекция с последующим сшиванием бронхов.

Легкое, оно воздушное, поэтому и получило такое название. Во время операции пациент благодаря анестезиологам дышит одним легким, а то оперируемое – спадается, и нужно пропальпировать каждый его миллиметр – все это пальцами. По данным компьютерной томографии видно, скажем, 10 метастазов, а когда пальпируешь, находится больше – это более мелкие очаги, которые были на КТ за тенью бронха, сосуда.

– А где гарантия, что что-то не пропустите?

– Что метастаз не останется в легком? Никакой гарантии нет. И вы задали правильный вопрос. Это ощущение очень сложное. Когда мы идем на такую операцию, у нас картограмма на каждый метастаз в трех проекциях, чтобы мы целенаправленно все их нашли.

Распечатки, своеобразный «паспорт» на каждый метастаз висят в операционной, как только удалили – карточки снимаются одна за другой. Но иногда, при множественном поражении очень мелкими и очень мягкими на ощупь метастазами, когда ткань метастаза по ощущениям не отличается от ткани легкого, можно какой-то очаг и пропустить. Это случается примерно у одного пациента из 30.

Но сейчас мы немного вздохнули, поскольку у нас появился кибер-меч с оптическим прицелом – он позволяет подвести губительную для метастазов дозу облучения. К сожалению, это возможно сделать при наличии только 1-2 очагов в легком, но если больше трех – уже нет.

«Говорю гаишникам про кровотечение у пациента, а они мне: «Чем докажете?»

Фото: АиФ/ Елена Воложанина

– Это было максимальное количество метастазов – 42 и 28?

– Было больше, 61 метастаз в одном легком, а в двух – 106, у молодого парня. Химиотерапевты пришли и говорят: мы проводим терапию, но у него злокачественная гигантоклеточная опухоль с разрушением шейного и грудных позвонков, риск перелома позвоночника. Мы работали вместе с вертебрологами, это была очень кровавая двухэтапная операция, мы удалили три позвонка, подняли все элементы, которые кровоснабжают руки и голову, трахею, отделили все от позвоночника, удалили опухоль и спротезировали тела удаленных позвонков. Потом удалили 45 метастазов из правого легкого с химиоперфузией, а через 2 месяца – оставшийся 61 очаг из левого легкого, так же с перфузией.

Два года этот парень жил абсолютно нормально, ездил на велосипеде, открыл свой бизнес – гостиницу для кошек, потом было прогрессирование – мы удалили один метастаз, сейчас он на таргетной терапии и чувствует себя хорошо, все под контролем. А так опухоль разрушала тела позвонков, позвоночник бы сломался, произошел парез, отключились бы полностью ноги, и не только.

Надо понимать, что мы не берем пациентов просто по принципу «есть метастазы», это не универсальная хирургия. Наши пациенты – нечувствительные к химиотерапии, либо те, кому уже проводились три линии и нет возможности дальнейшего системного лечения, либо больные, которые достигли какого-то контроля и остаточную опухоль нужно удалить.

Сейчас нашему самому маленькому пациенту четыре года, у него по 10 метастазов в каждом легком.

Он себя называет Алексей Максимович, этот четырехлетка. Каждое утро директор института делает обход больных, находящихся в реанимации, все заведующие докладывают пациентов. Наш Алексей Максимович лежит на первые сутки после операции, наблюдает за всем происходящим и говорит: чего это вы тут все собрались? Потом смотрит на директора и говорит: а вы что тут, самый главный? Директор: ну да. А он: нет, это я тут главный.

– В общем, все понимает.

– Если разобраться, то он прав, и директор с этим согласился, – для него же все мы работаем, во главе угла – пациент! Когда его привезли на вторую операцию, персонал оставлял его со словами: «Леша, смотри, мама сказала, чтобы ты тут не руководил». У него была остеогенная саркома правого плеча, сейчас у него временный спейсер – ручка пока не поднимается, но готова к протезированию – ему в данный момент изготавливают индивидуальный протез, то есть планируется восстановительная операция.

Он очень характерный, вот мама прислала его фотографии недавно. Такие пациенты привязывают. У него мышление совсем другое, он мне как-то сказал: папа у меня умер, а я не умру. Я его встретил на контрольной КТ, он: приезжай ко мне в гости, я тут живу недалеко.

– А другие клиники пытаются делать такие операции?

– В Европе их выполняют в 3-4 клиниках – в Германии, Голландии и Бельгии. У нас тоже пытались. Эта операция очень, я бы сказал, «техноемкая», и когда мы только начинали, ассистенты просто боялись – никто не хотел идти со мной и помогать. Очень напряженная и рискованная операция, требования к ассистентам высокие, взаимопонимание должно быть полное, если есть какие-то недопонимания – это не в плюс. Но сейчас в день на столе может быть две перфузии.

Однажды, я тогда был в Испании, звонок – местный номер, подумал, звонят из гостиницы. Оказалось, погибающая русскоговорящая девочка: огромная опухоль, левое легкое все ею заполнено. Опухоль сдавливает верхнюю полую вену, кровь из головы не отходит, поэтому синюшный оттенок лица и рук, больная не может даже лечь – последнюю неделю эта девушка спала сидя. Она родом из Узбекистана, работала в модельном агентстве – те организовали фестиваль, чтобы собрать деньги ей на лечение, санитарным самолетом ее везли к нам, прооперировали. Уезжала она на своих ногах, но я не могу сказать, что там все хорошо – появились метастазы в головном мозге. Но на том этапе – неделя, и она бы ушла, мы полностью удалили опухоль, у нее появились возможности для терапии.

«Говорю гаишникам про кровотечение у пациента, а они мне: «Чем докажете?»

Фото: niioncologii.ru

Поставил дома коробку, внутрь – веб-камеру, взял списанные инструменты, начал шить-вязать

– Кроме легкого вы еще оперируете пищевод?

– Да, и мезотелиому плевры, которую тоже в стране, к сожалению, никто не оперирует. Увы, при опухоли слизистой пищевода медиана выживаемости после операции – 13 месяцев. Это самая сложная операция в хирургии ЖКТ, и при этом вскоре после нее пациенты прогрессируют и все заканчивается.

– А больные в таком случае не отказываются от ее проведения?

– Но это же медиана, то есть кто-то может прожить и пять лет, а кто-то – погибнуть через два месяца. И перед операцией мы стали проводить химиолучевую терапию – наши результаты показывают, что это увеличивает медиану выживаемости уже до 26 месяцев. Постоянно нужно двигаться вперед.

Следующий этап – минимально инвазивные операции, которые мы тоже стали одними из первых делать на пищеводе лапароскопически и торакоскопически. Я вообще сам «открытый» хирург, занимаюсь традиционной хирургией, и когда мне говорили про лапароскопическую хирургию на пищеводе, я всякий раз говорил – но не для онкологии.

– И сколько лет вы уже таким образом оперируете?

– С 2012 года. Тенденция становилась заметной, я понимал: если я не начну, начнут другие. И другой мотив, побудивший меня этим заниматься – это неаргументированность моих слов против минимально инвазивных технологий в хирургии пищевода. Я считал, что мои аргументы «против» профессиональным сообществом не воспринимаются, поскольку я сам не оперирую таким образом. Я поставил себе задачу: научусь оперировать торакоскопически, а после скажу, что такого на пищеводе быть не должно – и меня услышат. Поставил дома коробку, внутрь – веб-камеру, взял списанные инструменты, начал шить-вязать.

Заведующий абдоминальным отделением в нашем центре Алексей Карачун мне все говорил: «Давай сделаем пищевод тораколапароскопически, ну давай сделаем». А он большой специалист, и я понимаю, что он хочет свое влияние еще и на пищевод распространить, который до этого оперировал я открытым способом. То есть угроза реальна (смеется).

И я начал по выходным и по вечерам готовиться, тут Алексей Михайлович говорит – поступил больной с раком пищевода, давайте делать. Настал день Х, он тоже помылся, заходит и видит, что я сам начинаю торакоскопический этап – смотрел-смотрел, бросил перчатки и говорит: все, я пошел. Но второй, лапароскопический, этап этому пациенту выполнял он.

Потом он уехал в командировку на неделю, а у нас – еще больной, и я уже сам сделал и лапароскопический этап. Он вернулся и с порога мне: я все знаю! Мне все рассказали! (смеется). Сейчас я все делаю сам, выполнил около 200 таких операций – и у меня язык не поворачивается сказать, что тораколапароскопические вмешательства – не предмет для разговора при раке пищевода.

А по поводу мезотелиомы плевры: представьте, что легкое – как мяч, лежащий в сумке, наружная оболочка мяча и подкладка в сумке – это и есть плевра, покрытая мезотелием. И если опухоль возникает в этой части, она поражает и подкладку, и верхнюю оболочку легкого.

Операций в таком случае может быть две: при большом распространении – тотальное удаление легкого вместе с оболочкой на грудной стенке. Вторая – еще сложнее: оболочку – «подкладку сумки» – отделяем от грудной клетки, а потом еще по миллиметрам отделяем всю оболочку легкого.

Это как тонко-тонко счищать кожуру у зеленого яблока, не ножом, а пинцетом, с такой же педантичностью с легкого все нужно снять, а там еще междолевые щели, средостенные структуры.

Очень трудоемкий процесс, сейчас у нас два таких пациента готовятся к оперативному вмешательству. И я точно знаю, что это один пациент на целый день – операция может занимать 8-9 часов. После того, как легкое полностью «очищено», в плевральную полость устанавливаются два дренажа. За два часа до ушивания операционной раны внутривенно еще вводится специальный препарат – опухолевые клетки его накапливают, потом подводится лампа с лазерными лучами и те клетки, которые «схватили» этот препарат, погибают.

После ушивания раны пациент продолжает оставаться на операционном столе – в один дренаж подается высокодозный подогретый цитостатик, из другого он выливается. Это делается на случай, если где-то осталась злокачественная клетка.

– Как промывание, получается?

– Да, промывание плевральной полости при температуре 42 градуса Цельсия в течение двух часов – опухолевые клетки очень чувствительны к повышению температуры, она для них губительна.

«Говорю гаишникам про кровотечение у пациента, а они мне: «Чем докажете?»

Фото: Красноярский краевой клинический онкологический диспансер / Facebook

Я выпаливаю про кровотечение, гаишники спрашивают: как докажете?

– И как после такого вмешательства себя чувствуете вы и ваша команда?

– Усталость? Да! Но есть чувство, которое перекрывает ее с лихвой – это чувство удовлетворения. Я после таких операций на машине еду довольно медленно – меня пару раз останавливали гаишники, проверить, не пьян ли я, говорю – нет, люди иногда просто устают. С гаишниками, кстати, был случай – к их чести, надо сказать.

Мне позвонили ночью – послеоперационное кровотечение у пациента, а я в 20 минутах езды от института. Я разбудил сына – он тоже врач, и мы понеслись. Время было 2 часа ночи, мы посмотрели – на перекрестке никого, проехали на красный, а тут раз, и гаишники. Я опускаю окно, выпаливаю про кровотечение, они спрашивают: как докажете? Я показываю СМС от коллег из отделения, они тут же говорят – без проблем, проезжайте. А второй сотрудник, проверявший документы у сына, успел крикнуть вслед – у вас страховка заканчивается, не забудьте! В пять утра возвращались домой, с пациентом все хорошо, заехали к ним, подарили бутылку коньяка.

– Ваш сын тоже торакальный хирург?

– Да. И я, честно сказать, его отговаривал от поступления. Его дед тоже был торакальным хирургом. Моя жена химиотерапевт.

Бабушка – она психолог – тоже его отговаривала: посмотри на жизнь своих родителей, маме звонят в полночь – лейкоциты низкие, папа носится с осложнениями, что, ты хочешь такую жизнь? А он стоит, 16-летний, и говорит: ну я всегда хотел стать врачом.

Он просто не знал другой жизни.

Мы пытались найти более легкие специальности, у него была ротация, мы отправляли его в маммологию, в гинекологию, а ему нравится торакальная хирургия, ну нравится, так нравится. Это ведь важно.

В Ставрополе, в ординатуре, мой первый учитель Юрий Семенович Гилевич, к тому времени сам уже обреченный и, как врач, это понимавший – у него была злокачественная опухоль, две нефростомы, и в таком состоянии он меня спросил: «Женя, а ты любишь хирургию?» Я начал что-то бессвязно отвечать, а он, не дожидаясь окончания: «А ты ее люби, и она тебе отдаст сторицей».

Он не научил меня вязать узлы, оперировать, отношению к пациентам – это мне дал мой следующий учитель, но он подарил мне формулу для счастливой жизни – заниматься любимым делом, за которое тебе еще и платят деньги. Если не любить – будет беда. Без любви в период перестройки, ординатуры, безденежья, думаю, я бы ушел уже давно из хирургии.

А вообще я хотел стать психотерапевтом, просто был увлекающимся – ходил сразу в пять кружков, в том числе и по хирургии, которая затем и победила.

– Как в итоге получилась именно торакальная хирургия?

– Когда я был подростком, мне приснился сон – я удаляю легкое из-за рака. Ну приснилось и приснилось, подумал я, но других снов про медицину у меня не было. Когда я после института учился в ординатуре, меня сначала поставили в гнойную абдоминальную хирургию – просто кошмар, перитониты, панкреатиты, свищи. К концу года я прихожу к завкафедрой, моему второму учителю Альберту Закировичу Вафину, и говорю: мне так нравится гнойная абдоминальная хирургия, оставьте меня здесь. А он: нет, ты теперь пойдешь в сосудистую хирургию. Ну, я зубы сжал, пошел.

Заканчивается второй год, захожу и говорю: мне так понравилось, у меня столько идей по возможным реконструкциям, по анастомозам, шунтам, оставьте меня в сосудистой хирургии. К тому времени я уже поступил в аспирантуру. Мне опять: нет, пойдешь в торакальную. Вот в ней я и остался. Но теперь, если во время операции встречаются пограничные ситуации, и пищевод тому подтверждение, меня совершенно не страшит необходимость зайти в брюшную полость.

Если опухоль врастает в верхнюю полую вену, обычно зовут сосудистых хирургов, а я выполняю и сосудистые реконструкции при бронхоангиопластических операциях, и протезирование верхней полой вены. И я очень благодарен заведующему кафедрой, благодаря которому я все прошел и комфортно себя чувствую в любой ситуации. Не могу сказать, что выполню аортокоронарное шунтирование, это не мой отдел, но те же химиоперфузии, думаю, без знания сосудистой хирургии были бы тоже невозможны.

«Говорю гаишникам про кровотечение у пациента, а они мне: «Чем докажете?»

Фото: niioncologii.ru

Или бифуркация трахеи – это место ее разделения. Если опухоль переходит на бифуркацию трахеи, любой торакальный хирург вправе сказать, что это неоперабельная ситуация. И лет 20 назад меня в Ставрополе пригласили в кардиодиспансер – там решили менять пациенту кардиостимулятор и выявили опухоль легкого, которая переходила на трахею. Я говорю: есть одна операция, но я только читал. У меня не было возможности увидеть эти операции, интернета и ютуба тогда не было.

Я почтой заказал кассету для видеомагнитофона – с записью операций, которые выполнял академик Михаил Иванович Давыдов. И я пересматривал часами эти операции, все нюансы, прокручивал назад-вперед сотни раз. Старший сын, тогда совсем мальчишка, заходил ко мне в комнату с вопросом: опять бифуркация трахеи?

Да, бифуркация. И я решился на эту операцию. Заведующий в кардиодиспансере спросил: тебя не смущает, что у этого пациента два кардиостимулятора уже? Нет, не смущает. А перед тем, как пойти на операцию, я у батюшки просил благословения.

Я читаю “Отче наш”, уже бросаю руки, а сердце – бьется

– Серьезно? Как это было?

– Да, у нас в семье тогда была сложная ситуация – у родственницы злокачественная опухоль, было соборование. После я подошел к батюшке – вот такая ситуация, никогда в крае у нас таких операций не было, я их никогда не делал, но я готов. Он меня благословил. Перед операцией этот пациент мне говорит: если все будет хорошо, я вам расскажу, что мне сегодня снилось…

После операции у пациента пневмония единственного легкого, тяжелейший послеоперационный период, но нам удалось справиться. Перед выпиской он мне рассказывает – понимаете, доктор, я совершенно неверующий человек, коммунист, и вот мне снится: обход перед операцией, вы, другие врачи, мой друг каким-то образом в этой компании и священник. И вы говорите – вообще, операция очень сложная и такие операции удаются только у верующих пациентов. А я и отвечаю: но я атеист, не верующий! А мой друг: ты что, говори, что веруешь! Я сказал, что верую, и батюшка меня перекрестил!

– Но ведь врачи, как люди научного склада, в отношении религии…

– Индифферентны? Да. Это был единственный раз – что называется, по случаю, когда я оказался в такой ситуации и обращался к батюшке. Но в Ставрополе был вот еще какой случай. Я заканчивал операцию уже, и вдруг – остановка сердца. Анестезиологи в шоке, но в плевральной полости в чем плюс – тут же вскрываешь сердечную сорочку, кладешь сердце на одну руку и другой начинаешь массировать. Это называется прямой массаж сердца. Я начинаю качать – 20 минут, не заводится, 30 минут – не заводится. Я уже устал, другой хирург встал качать. Я чуть отдохнул, снова начал… 50 минут. Анестезиологи сказали: чудес не бывает.

Я неверующий человек, но мама была очень верующей и говорила нам, что хотя бы одну молитву дети знать должны.

Я начинаю читать про себя «Отче наш», уже от отчаяния. Вообще, если сердечная деятельность не возобновилась после 30 минут, можно дальше не массировать – кора головного мозга погибает. И вот я читаю, на 55-й минуте уже бросаю руки, а сердце – бьется.

Правда, следующие мои фразы – уже матом, когда я на эмоциях возвращал анестезиологов в операционную – думаю, весь эффект перечеркнули.

Анестезиологи прибежали обратно, мы зашиваемся, и я думаю, что же дальше будет с больным – после 55 минут. Приехал домой, выпил рюмку коньяка, чтобы уснуть – иначе просто невозможно, нервы. Прихожу утром в реанимацию, обход начинаю с других пациентов, этого оставляю напоследок. Медсестры и санитары смотрят и улыбаются, я думаю – ну в чем дело? Захожу в палату, а этот больной, представьте себе, сидит в кровати и читает “Роман-газету”. Я такого никогда не видел. Он поднимает глаза и спрашивает: доктор, а что на меня все смотрят странно как-то? Да ничего, говорю, так, просто. Выписался, все нормально.

Но были случаи, когда и это не помогло. У каждого хирурга есть эти трагедии – когда все сделал, а вот. Это потери, и это сидит всегда, такое не забывается. Понимаете, хирурги выложились на все сто, вывернулись, столько эмоциональных переживаний, а больной умирает от послеоперационных осложнений – я не встречал ни одного хирурга, которому это было бы все равно. Ты постоянно прокручиваешь это в голове – почему, как, это разбирается на конференциях по летальным исходам – назначается внешний эксперт, все анализируется, чтобы минимизировать все дальнейшие риски. Мертвые учат живых, говорят.

«Говорю гаишникам про кровотечение у пациента, а они мне: «Чем докажете?»

Фото: Красноярский краевой клинический онкологический диспансер / Facebook

– Ваши пациенты не боятся таких сложных операций?

– Я не встречал того, кто бы не боялся. Я никогда не настаиваю. Если предстоит большая, сложная и калечащая операция, хирург всегда взвешивает целесообразность – есть ли шансы, что больной с моей операцией проживет дольше.

И пациент должен быть настроен, он должен хотеть лечиться. Мы много не знаем, не знаем, как внутренние механизмы, медиаторы влияют на течение опухолевого процесса.

Расскажу вам одну историю. Я начал операцию по поводу рака легкого, но после разреза понял, что операция бессмысленна. Остановился.

Пациент был летчиком, и за ним ухаживал сын, парнишка лет 14 – возил его повсюду на кресле, на все процедуры, выносил судно. Меня это отношение сына к отцу просто подкупило, это при здоровой жене! И вот этот летчик приезжал ко мне в кабинет каждый день – после того, как я его зашил и сказал, что операция не имеет смысла: «Я хочу, чтобы сын закончил школу и поступил в летное училище, я хочу его довести». Я говорю, распространенность опухоли такая, что у меня нет гарантии, а если и с другой стороны так же? А он продолжает приезжать на кресле: «Сделайте что-нибудь».

Мы пошли по нестандартной схеме, изучили опухоль на все биологические маркеры: по известным нам, вроде бы – не очень агрессивная опухоль, несмотря на распространенность. Мы выполнили торакоскопию – посмотрели другое легкое, нет такой диссеминации. Выполнили два цикла химиотерапии, потом полностью удалили легкое – с гипертермической перфузией и фотодинамикой, как я в начале рассказывал. В течение пяти лет он поздравлял меня каждый праздник. Потом привел сына, который закончил училище и стал пилотом гражданской авиации. Потом мы обнаружили метастазы в шейном отделе позвоночника, облучили. Он прожил больше шести лет, хотя при такой распространенности этого не бывает.

«Говорю гаишникам про кровотечение у пациента, а они мне: «Чем докажете?»

Фото: niioncologii.ru

Недавно у нас был первый пациент с мезотелиомой плевры, которого мы прооперировали еще в 2007 году – по озвученной уже схеме, с полным удалением легкого, фотодинамикой и химиоперфузией. Без операции подобные пациенты живут не больше 13 месяцев. Потом звонок с незнакомого номера – сын пациента – отец-горец наказал ему меня разыскать и поблагодарить: 15 лет назад я выполнил ему операцию с резекцией бифуркации трахеи, он жив, благодарит за подаренную жизнь и много любви к детям, внукам и даже правнукам!

Это здорово, когда видишь истории людей, до лечения считавшихся однозначно обреченными. Вроде, ты и не зря жизнь проживаешь, не зря «землю топчешь».

Источник

Следующая новость
Предыдущая новость

Играть в игровые автоматы Igrosoft (Игрософт) Севастопольским католикам вернули костел, где более полувека был детский кинотеатр Индийский министр здравоохранения назвал рак болезнью грешников СПЧ попросил Генпрокуратуру проверить законность преследований «свидетелей Иеговы» Папа Римский призвал Трампа отказаться от переноса посольства США из Тель-Авива в Иерусалим

Православная лента