“В школу я больше не пойду, теперь буду ходить к вам в церковь”

26.07.2018 23:52 6

“В школу я больше не пойду, теперь буду ходить к вам в церковь”

Рассказ «Моя грядочка» из книги священника Александра Дьяченко «Схолии. Простые и сложные истории о людях», вышедшей в издательстве «Никея».

“В школу я больше не пойду, теперь буду ходить к вам в церковь”Моего духовника архимандрита Павла я застал копающимся в огороде. К церковному дому прилегал участок, и эти несколько соток земли приносили старику великое утешение. Батюшка — из крестьян Орловской губернии — любил работать на земле, отдавая огороду каждую свободную минуту. И все-то у него на участке было по уму.

— Здесь у меня грядки со всякой мелочевкой: редиска, петрушка, укроп. А как без укропа? — объяснял мне отец Павел. — Свое оно и есть свое, на рынок-то не набегаешься, да и цены там кусаются. А там у меня, значит, теплица под огурцы будет, и еще тепличку для помидоров с перцами соорудим. К осени огурчиков засолим, чтобы по зиме нам с тобой, Сашка, было чем закусить. — И, довольный своей шуткой, батюшка рассмеялся.

Но меня на тот момент огурцы интересовали мало, были темы поважнее.

— Батюшка, сегодня вопрос, который волнует буквально всех, — это вопрос о конце света. С кем ни заговоришь, все обращают внимание на явные признаки его приближения: здесь и оскудение святости, и частые природные катастрофы, и…

Я, было, собрался и дальше пальцы загибать, но отец Павел перебил меня:

— Ты мне вот что лучше скажи — стоит или не стоит в этом году картошку сажать? Может, лучше привозной купить, тамбовской? А что, она хорошая, лежкая.

Мне даже обидно стало: я такую тему животрепещущую поднимаю, а он все про огород. Батюшка, видя, как я про себя возмущаюсь, улыбнулся:

— Ты сам посуди, что для Господа есть наша земля? Да почитай тот же огород, что и у меня. Знаешь, сколько нужно трудиться, чтобы земля дала урожай? Подкормить почву нужно? Нужно. А поливать, а полоть? Все нужно. Все, чтобы урожай получить. А Господь? Он ведь еще и саму землю должен был создать, и создавал ее из «ничего». Создай, да еще смотри, чтобы она снова в «ничто» не обратилась! И ради чего этот каторжный труд? Да все ради урожая праведных человеческих душ. Я работаю весну и лето, а Бог трудится всегда. Вот такой у Него «огород круглый год»! Если я работаю, а урожая не получаю, тогда мне ту же картошку проще на рынке купить, а землю бросить. Вот тебе и ответ на твой вопрос. Когда Божий огород перестанет давать урожай праведников, тогда и наступит миру конец. Незачем будет на него такие силы тратить…

***

Давно уже нет на свете отца Павла, а я все вспоминаю его мудрое крестьянское богословие и тружусь над своей «грядкой». И действительно, видишь, как люди, подобно семенам, приходят в храм, стоят на службах, беседуют со священником.

“В школу я больше не пойду, теперь буду ходить к вам в церковь”

Священник Александр Дьяченко

Редко кто приходит по зову души — все больше из-за болезней и неустроенности. Вот и думаешь, какое «семечко» задержится и даст корни, а какое, подобно перекати-полю, покатится дальше, гонимое ветрами мира сего…

Редко, очень редко встречаешь людей, чье предназначение с детства — храм и молитва. У нас в воскресной школе много ребятишек, а сами, без родителей, не приходят в храм. А как подрастают, мы их на службах и вовсе не видим. Может, что-то не так делаем? Не знаю. Вот только Анечка сама пришла. Дело еще было при прежнем батюшке, за несколько лет до моего настоятельства. Училась она в девятом классе, и кроме нее, в семье в церковь никто не ходил.

Пришел подросток в храм, самый обыкновенный ребенок из самой обычной семьи, в которой слово «Бог» никогда не мыслилось с большой буквы. Постояла девочка на службе, а потом объявляет батюшке:

— В школу я больше не пойду, теперь буду ходить к вам в церковь.

Больших усилий стоило уговорить ее закончить девять классов, но не больше. Потом на церковные деньги ее посылали в Москву учиться иконописи.

Возвратившись из столицы, девочка самостоятельно работать еще не могла, нужна была практика под руководством опытных мастеров. Планировали пристроить ее в одну такую артель, но Анечка открылась, что мечтает о монастыре.

Мать поначалу, было, противилась решению дочери уйти в монастырь, но, в конце концов, не устояв перед напором ее просьб, согласилась. И Анечка с радостью уехала в соседнюю епархию, где стала трудницей в женской обители. Правда, пробыла она там недолго, всего около полугода. Что там произошло, я сказать не могу, но, как предполагаю, с девочкой случилось то, что называют у нас иногда «страхованием». Она пересеклась с силой, которой обычно не позволяется проявлять себя перед неопытными подвижниками. А у нее эта встреча почему-то произошла, и Анечка так испугалась, что оказалась в психиатрической больнице.

После лечения ни о каком возвращении в монастырь уже не могло быть и речи. Девушка жила с мамой и продолжала ходить к нам на службы. Состояние Анечки улучшалось, и если можно было говорить о признаках болезни, то проявлялись они большей степенью в ее отчужденности от мира. Как правило, она старалась остаться одна, практически ни с кем не разговаривала, только отвечала на вопросы, сама же их почти не задавала.

Анна не смотрела телевизор, не интересовалась внешним миром. Зато не пропускала ни одной службы, и еще у нее неожиданно открылся талант к рисованию. И раньше девушка училась рисовать, но каких-то видимых успехов не достигла, а сейчас стала писать лики святых. Писала быстро, с помощью одной только шариковой ручки.

Ее рисунки заметили и предложили начать работать с профессиональными иконописцами. Для Анечки наступило трудное время, учиться приходилось по-настоящему. Что-то у нее получалось легко, а какие-то нюансы никак не выходили.

Тогда она садилась в уголок и плакала, тихо и безутешно. Всем сразу же становилось жалко этого, по сути, совсем еще ребенка, ее утешали, как могли, подсказывали, ободряли. Тогда она, улыбаясь сквозь слезы, вновь и вновь выводила неподдающиеся элементы до тех пор, пока у нее, наконец, не начинало получаться.

Я не сказал, что девушка, пребывая в каком-то своем собственном мире, постоянно улыбалась. Чувствовалось, что тот ее мир был добрым и очень светлым. Она никогда не позволяла себе с кем-нибудь заспорить или, не приведи Господь, повысить голос. Если кому-то было от нее что-то нужно, она беспрекословно отдавала или отходила, уступая место, будь то в храме или в трапезной. И еще она постоянно причащалась. Часто исповедовалась.

Ей всегда становилось физически больно, когда рядом кто-нибудь ругался, когда люди не ладили между собой.

— Батюшка, я не могу выносить, когда вижу, что между людьми нет любви, мне становится плохо и хочется убежать.

В монастыре Анечку научили послушанию. Она продолжала считать себя монахиней в миру и отдавалась в полное послушание маме и настоятелю. Кстати, если говорить о послушании, то лучше всего оно постигается именно в монастырских стенах. Оно и понятно: разве сможет та же самая мать-игуменья поддерживать порядок среди сестер, если каждая из них будет делать то, что ей вздумается? Как считается в монашеской практике, послушание есть прямой путь к спасению, и ценится оно очень высоко.

Со временем Анечкино мастерство росло. И не только потому, что удавалось ей все тоньше и тоньше накладывать светотени или искуснее выписывать узоры райских одежд. У нее все лучше получались лики и руки святых. Она научилась смотреть на мир их глазами. Или, если можно так сказать, лики святых смотрели выражением глаз самой Анечки. Она интуитивно вкладывала в них свою неизменную печальную мудрость и одновременно какой-то отпечаток неземной радости, которые читались в ее взоре. Иногда у нее начинали катиться слезы, сами по себе, тогда мама давала ей таблетки, и слезы прекращались. Я сейчас вспоминаю, что она никогда не называла человека просто по имени, а говорила «Ниночка», «Зиночка» и обращалась к людям только на ты.

Ее работодатели, люди сами по себе не очень воцерковленные, оставляли за Анной самый трудный участок работы. Выписывая детали и богато отделывая иконы, они неизменно привозили к Анечке писать лики и руки святых. И я видел, как под ее быстрыми и безошибочными мазками образы оживали. Она писала и для нашего храма, и многие прихожане заказывали ей именные образочки. Так Анна стала основным работником в семье, и уже сама содержала маму.

К деньгам у нее было особое отношение. Если постараться дать ему определение, то можно сказать «никакое». Деньги ее совсем не интересовали. Она никогда не торговалась при оплате за работу.

Однажды я даже решил ее испытать и, рассчитываясь за очередную работу, когда она, улыбаясь, сказала, что хочет получить пять тысяч, сделал удивленное лицо и произнес:

— Анна, побойся Бога, это слишком дорого.

Она, не меняясь в лице и все так же улыбаясь:

— Тогда четыре тысячи.

Вновь нахожу повод торговаться, все больше и больше сбивая цену. И Анна сказала:

— Батюшка, я мечтала подарить эту икону храму, возьмите ее, пожалуйста, как жертву.

И все та же неизменная спокойная улыбка на лице…

Долгое время Анечка не могла получать пенсию по инвалидности, поскольку всякий раз на вопрос председателя комиссии о средствах к существованию простодушно рассказывала о своих иконах. Из ее ответов выходило, что она такая богачка, что не ей нужно пенсию давать, а она должна содержать сотрудников психбольницы. Девушка смотрела на людей в белых халатах и улыбалась им своей доброй ласковой улыбкой.

Наконец, нашу Анну положили в областную психиатрическую больницу, чтобы подтвердить все-таки назначенную ей годом раньше вторую группу инвалидности. В больнице она должна была провести несколько месяцев, и поэтому мы спешили с ней закончить иконы для большой деревянной ризы на престол.

Сперва она писала «Тайную вечерю» и написала ее быстро. Сюжет это классический, часто изображаемый. Зато следующий образ — «Моление о чаше» — оказался очень редким, а поскольку мы писали в старом стиле, то Анечке пришлось создавать собственную икону, что прежде ей приходилось делать очень редко.

В «Несении креста» она крупно выделила фигуру Спасителя, сгибающегося под тяжестью ноши. А на последней, четвертой доске повторила хорошо известное «Снятие с креста». Икона, несмотря на статичность форм, вышла у нее настолько живой, что я невольно воскликнул:

— Аннушка, да ты словно сама это видела!

Поначалу она звонила из больницы, говорила бодрым голосом, рассказывала, что вместе с другими больными расписывала тарелки, но через некоторое время Анечка начала грустить и даже плакала в трубку:

— Батюшка, заберите меня отсюда, я очень скучаю по храму и по всем вам.

Мы, как могли, старались ее поддержать, уговаривали потерпеть:

— Ведь врачи желают тебе только добра.

— Меня не пускают в церковь, я не могу причаститься, — жаловалась Анечка.

А еще через несколько дней мы узнали, что она тяжело заболела и находится в реанимации. Тогда же раздался ее последний звонок:

— Батюшка, мне очень плохо, молитесь обо мне, у меня все болит. И еще я мечтаю вновь всех вас увидеть, только здесь поняла, как же я вас люблю.

Внезапно разговор оборвался, и строгий женский голос запретил мне беспокоить больную.

Уже потом мы узнали, что у Анны ночью внезапно поднялась температура, она стала бредить и метаться в постели.

Дежурной сестре в психбольнице хотелось спать, а наша девочка своими стонами ей мешала. И большая сильная женщина привязала ее руки к верхней спинке, а ноги — к основанию кровати, заткнула рот полотенцем и так оставила на ночь.

Она вовсе не была злой, эта медсестра, просто привыкла к чужому страданию. Зачем кого-то беспокоить? Ночью всем хочется спать.

Утром Анну нашли в критическом состоянии и отправили в реанимацию. Большую сильную женщину от греха подальше немедленно уволили. Мать, дежурившая возле Анечки, увидела что та, наконец, пришла в себя и сказала ей:

— Я подаю в суд на руководство больницы.

В ответ Анечка улыбнулась своей ласковой улыбкой и попросила:

— Не нужно, мама, прости их. Ты себе не представляешь, как ТАМ хорошо.

***

Мы хоронили ее за неделю до Великого поста. После отпевания гроб везли на машине, и хотя шофер старался ехать медленно, из-за выпавшего накануне снега народ все равно не поспевал, приходилось почти бежать.

Моя «грядочка» бежала по снегу, одновременно пела и плакала. Вдруг кто-то из них окликнул меня, показал рукой на солнце:

— Батюшка, смотрите!

В тот февральский день небо было привычно серым, но вдруг мгла разошлась, и мы увидели солнце, окруженное круговой радугой. В ней, словно в воде, слева и справа отражались точно такие же два солнечных диска. Солнце играло, будто на Пасху, я впервые видел это явление.

Когда стали землею забрасывать могилу, небо вновь затянулось серой мглой.

А на следующий день все слегли. Начинаем первую неделю поста, а у нас ни одного чтеца.

***

Вспоминаю Анечку и думаю: вот вроде и человек был неприметный, придет вечно позже всех, проберется, как мышка, на свое местечко и застынет у стены на всю службу, стоит — не шелохнется. А ушла — и храм опустел. Конечно, духовный плод созревает независимо от земного возраста, и Господь знает, что делает, посылая жнецов на Свой «огород». Мы это понимаем, но только нам-то теперь как — без ее улыбки?..

…На днях ее последние иконы рассматривал, понять хотел, почему они у нее будто живые? Так может писать только тот, кто все это видел сам. Разложил по порядку: «Тайная вечеря», «Моление о чаше», «Несение креста», «Снятие с креста».

Беру самую последнюю, четвертую по счету и словно прозреваю: да вот же она, наша Анечка, возле креста стоит, саму себя изобразила. Но она была человеком скромным и никогда бы на такое без благословения не дерзнула.

Выходит, что же, Господь Сам, укрепляя ее в предстоящих страданиях, провел нашу девочку Его крестным путем до Голгофы и благословил ей стать рядом со Своим Крестом?

А на том опустевшем месте в храме возле стены теперь стоит ее мама.

Источник

Следующая новость
Предыдущая новость

Подмосковные гаишники раздают водителям Псалтырь для профилактики правонарушений Женщина впервые заняла пост епископа Лондона Актер Стивен Болдуин пожаловался на притеснения из-за веры в Христа У православных начинаются Святки Сотни российских мусульман, собравшиеся на хадж в Мекку, застряли в Москве

Православная лента